Это многобукв.
Если кто видел сие на позапрошлой МиниПрозе, то да, это я написал под псевдонимом (во избежание вопросов авторства).

И еще: линейное время и рассказ движутся в разных направлениях.

Верхняя кромка стен выщербленная, неровная, осыпается каменными хлопьями при каждом шаге. Похоже, их лет сто уже никто не чинил. Или двести. Хотя… зачем их вообще построили – тоже непонятно. Сверху видно, как стенки разбегаются в разные стороны до горизонта, ветвятся, перекрещиваются – без всякого смысла и порядка. Я по ним гуляю. Больше здесь делать нечего.
При моем появлении местные сначала обалдели, а потом спросили, не пришел ли долгожданный Апокалипсис. Я сказала, что мне наплевать. Они поспрашивали остальных прибывших и успокоились. Но до сих пор при встрече делают круглые глаза. Фигляры редкостные.
А приезжим всё равно, они наверх не смотрят. Сидят на земле, сбившись в группы по несколько человек. Или лежат пластом. Дергаются только, когда щелчком переключается с белого на черное. И наоборот. Насколько я поняла, ждут чего-то.
По-моему, бесполезное занятие. Особенно если учесть, что время здесь похоже на желе. Тронешь – дрожит, но вот течь – не течет. Не ждать, а выбираться надо.
( Read more... )

Вокруг меня живут сотни тысяч незаконченных ничто.
Разные ничто - добрые, злые, из слов и из звуков, белые и разноцветные, и даже черные, наверно, есть. Мелкие и крупные, добрые и злые.
Не сказанные вовремя, не дописанные правильно, не нарисованные потому что.
Помните, что творилось на полу в домике у Карлсона?
Многосантиметровый слой вишневых косточек и прочей захватывающей ерунды.
Так все незавершенные гештальты и прочий забавный недоделанный хлам валяется под ногами. И не растут почему-то сакуры из вишневых косточек.
Надо что-то с этим делать.

Вырастил растение рассказ из вот этой зарисовки http://tencheg.livejournal.com/149575.html

И ничего, как говорится, не предвещало. Я вышел из дома. Шагнул за порог с билетом на поезд в кармане и с рюкзаком за плечами. Ехал двое суток, за окном проносились столбы, поля, дома, дороги, колеса пели дорожную песню - та-та-та-та - сердце пыталось за ними угнаться, рельсы серебрились в лунном свете - вперед-вперед - гремели встречные составы.
На перроне меня встретили друзья, чужой город распахнул объятья - дверями маршруток, гулкими подъездами, незнакомым языком - гулять по широким проспектам вместе с ветром и пить чай на теплой кухне с хорошими людьми. А потом я лег на заботливо застеленный для гостя диван, закрыл глаза, почти заснул и услышал шепот - что ты, что ты, где ты, возвращщщайссся... Неправда, неправда, не сердце подсказало, просто в висках прошуршало: "гостях хорошшшо, а дома лучшшше"... И я вернулся.
Открыл дверь своими ключами, шагнул через порог, а внутри оказалось всё не так, как прежде. Домом не пахло - понимаешь? - совсем не пахло, как будто здесь и не жили, как будто библиотека, тепло, пыльно - но никого живого.
Мои книги сброшены на пол, страницы из дневников вырваны и струны на гитаре порваны. В разбитых окнах поет ветер, звенит шатающимися осколками стекла - дзинь, цинь, ицзин - и падает, падает кусками прожитое здесь на пол, шелестит в углах разгромленных комнат - осень, осень. Я не мог понять - как, почему? стоило только уехать - и трогал, трогал дрожащими пальцами, думал, морок рассеется... А в пальцы втыкались занозы из дерева сломанной мебели, пальцы резало битое стекло.
И больно, больно - это мне сломали кости? это мне порвали кожу? и опять этот шепот: "Что, вернулссся? Позсссдно..."
Что-то я выбросил в мусорное ведро, что-то склеил и поставил на место. Вернул по местам сдвинутую мебель, сложил черепки разбитой посуды. С клеем сваял мозаику из прежде монолитного, скотчем склеил страницы, бывшие раньше целыми, мелом затер царапины на стенах - не было, не было, ничего не было, стало - как раньше.
И жил, делая вид, что ничего не изменилось. Чашки рассыпались, когда в них наливали чай, сквозняк гулял в трещинах стекол, покосившиеся двери по ночам ехидно скрипели: "вернулссся?" Весь дом вздыхал: жалел меня, но не жаловал - осыпалась штукатурка, ощетинивались щепками дверные косяки, а щели в разошедшемся паркете больно кусали за пятки. И часы - не шли, не хотели идти - цеплялись стрелками за штрихи на циферблате - тик-так, топ-топ, время тикало, но топталось на месте, тащило мне в подарок минуты, но все искусственные, одинаковые. Они наполнили комнаты вязким киселем - не вздохнешь, не крикнешь.
Тогда мне надоело жить в доме-из-кусочков, и я ушел жить на улицу. Ушел и не оглянулся, до боли стискивая кулаки, до боли зажмуривая глаза, чтобы не смотреть назад - а голоссс молчал. Он исчез, а я собрался жить. Не вышло.
Думал, что жить, а оказалось - умирать. Потому что на улице слишком холодно, а рыться по мусорникам, чтобы найти там какое-нибудь барахло, дабы согреться и выжить, мне как-то не с руки. Я стою, прислонившись к стене замороженной стройки, и день за днем смотрю, как бомжи тянут из баков одежду, еду, картонные коробки - ничего себе жилище, для любителя секонд-хэнда - что ему дом? лишь бы крыша над головой, захотел - раздобыл еще одну, делов-то. Ветер на улице злее, но он хотя бы не звенит и не шепчет больше, не ворошит старые тетради с половиной листов. Он смазывает лицо инеем, склеивает ресницы льдом, скрашивает фигуру снегом - и никуда уже не нужно возвращатссся...
Мертвые не оглядываются, им это запрещали еще давным-давно, в мифе про Орфея. Но очень-очень редко никто не мешает им чертить мелом на черных стенах "А ведь всё могло быть по-другому". Я умер и не оглядываюсь, нет-нет, я сломал себе шею, чтобы случайно не оглянуться, сбежал во избежание.
Я рисую на черной стене свой дом - живой, настоящий, целый - и шепчу: "Не разбивайся, я здесь". А стены тянуться направо и налево, всюду - до горизонта - и у меня впереди целая вечность, чтобы чертить воспоминания - мертвые ими живут. Перед глазами проносятся дни, недели, события и мысли, мел шуршит - шши-шши - пальцы за ним не поспевают, стена полнится новыми штрихами, образы прошлого оживают. Но я не хочу возвращаться.

Я как-то раз вышел из дома, а потом прибежал назад. В гостях хорошо, а дома лучше.
Я открыл дверь своими ключами, шагнул через порог, а внутри оказалось всё не так, как прежде.
Мои книги сброшены на пол, страницы из дневников вырваны и струны на гитаре порваны.
Что-то я выбросил в мусорное ведро, что-то склеил и поставил на место. Вернул по местам сдвинутую мебель, сложил черепки разбитой посуды.
И жил, делая вид, что всё, как раньше. Чашки рассыпались, когда в них наливали чай, сквозняк гулял в трещинах стекол, покосившиеся двери по ночам ехидно скрипели.
Мне надоело жить в доме-из-кусочков, и я ушел жить на улицу.
Думал, что жить, а оказалось, что умирать. Потому что на улице слишком холодно, а рыться по мусорникам, чтобы найти там какое-нибудь барахло, чтобы согреться и выжить, мне как-то не с руки.

P.S.
Мертвые не оглядываются, их это запрещали еще давным-давно, в мифе про Орфея. Но очень-очень редко никто не мешает им чертить мелом на черных стенах "А ведь всё могло быть по-другому".

Подумаешь, каких-то полдесятка лет назад.

У некоторых из вас сегодня снег пошел, кажется. Мне тоже так холодно, что просто ляг и умри,
Хотя плюс пятнадцать, и пластиковое окно хорошо закрывается, и свитер еще добавляет градуса три.
Но холоду наплевать на разумные доводы, он действует, не спросясь, и логичен далеко не всегда.
Я додумалась, он в душе, а снаружи мороз и снег - это притворство. Лишь внутри живут настоящие холода.

У некоторых из вас время идет впереди здешнего, когда у меня только вечер - на Сахалине уже рассвет.
Зато его можно обманывать - порою думаю, самолеты для этого. Плюс-минус пару часов, почему бы нет.
Мне кажется глупой зависимость времени от пространства, я бы поссорила как-нибудь эту пару координат,
Я бы стравила их меж собой... И легко догадаться, на чьей стороне в этой битве я бы была.

У некоторых из вас... Хотя, почему у некоторых? Пожалуй, у всех, ведь весь мир вокруг - это не я,
Вычитываю факты, события, стихи и приметы, глотаю полнейший бред и приготовленный для врагов яд.
Пытаюсь жить полусотней одолженных жизней и даже чуть-чуть превращаюсь, в зависимости от того, как падает свет,
Но если подробно писать в Word'e, по умолчанию, всё однозначно и просто: для шрифта выставлен черный цвет.

У некоторых... А какая разница?

Ты возьмешь карандаш - знаешь, с самым тонким грифелем, 0,5, не какой-нибудь пошлый обычный HB - и лист бумаги А3, должно хватить.
Ты будешь рисовать долго, потому что таким карандашом невозможно штриховать большие площади, а если слишком сильно надавить - можно вообще порвать бумагу, пусть даже мелованную и плотную.
У тебя будут уставать и болеть глаза, потому что одна за другой перегорят все лампочки в своих плафонах, а времени купить новые не будет - вдруг образ забудешь?
И рисунок получится светло-серый, прозрачный от тонкости линий и угловатый.
Ведь живопись - это моветон, когда цвета могут играть какую-то роль - это слишком легко; а попробуй-ка передать всё настроение только формами, только линиями, только штрихом?
И пусть настроение получается какое-то осеннее, паутинное, ускользающее от взгляда - не за что зацепиться, под определенным углом освещения видны только самые глубокие царапины на листе.
Тогда ты отметишь самые острые углы черной тушью, чтобы расставить точки и рамки, и на пальцах останутся пятна, и, конечно, кляксы на полу.
Но всё равно графический рисунок похож на возможную действительность не более, чем первые дагерротипы начала двадцатого века - на современную цифровую фотографию, доведенную в фотошопе.
Не всё, как ни бейся над ним, не всё, лишь одна грань жизни, форма и линии - а всех остальных и не нарисуешь без цвета, без запаха, без вкуса.
Но когда ты впишешь в него себя, всё это будет уже совсем не важно, потому что глаза у тебя станут цвета грифеля, а зрачки - каплями черной туши на мелованной бумаге.
Добро пожаловать в новый мир. Всего одна грань, но жить-то можно, не так ли?

Если бы точно знать, что смерть - это всего лишь момент склейки между этим миром и каким-то другим.

Но человечество не может без трагического катарсиса и покрова тайны.

Это всё равно, что спать на первом этаже небоскреба. Тонны стекла и стали разбились от столкновения с небом и рухнули вниз со стоном, острыми, как нож гильотины, осколками, искореженными балками, облаком серой блестящей пыли. Они сложились, как карточный домик, на одного-единственного, там, на первом этаже, смяли в одно мгновение грудную клетку, попали как раз в миг между двумя вдохами. Предыдущий стал последним, а следующий - уже не нужным.

Она умерла, моргнув, потому что одно из зеркал показывало прошлое, а второе - будущее, а на веках ее начертаны были буквы, складывающиеся в слово смерти. Ее убили прошлое и будущее одновременно.
В прошлом ей приснилась чья-то смерть, а в будущем - она приснилась кому-то. Она остановила время, и все души сбежали из реки времени, и воды ее стали чистыми, и течение - ярким светом.
А в настоящем она умерла.

Но зло всегда позади на один шаг, потому что не видит будущего за нашей спиной. А ловцы снов смотрят вперед и видят всё вплоть до последнего, который уйдет за всех.

Когда наступает зима, мир становится логичным.
Если летом идиоты и пьяницы могли спокойно заснуть на улице - и ничего, то зимой они замерзают насмерть. Приезжают скорые помощи, и бедные доктора, матерясь сквозь зубы, пакуют трупы для морга. А не засыпай, где попало. И когда попало. Не засыпай зимой.
Когда наступает зима, мир становится простым.
Мир становится черно-белым и совсем понятным.
Никаких оттенков и переходов - только правда, и ничего кроме правды.
В самые морозные ночи небо такое ясное, что видны все звёзды - до единой. И все следят за тобой.
Когда наступает зима, можно ходить по воде.
Можно ходить по морю и заглядывать в лёд. Там замерзшие рыбки и водоросли, никто никуда не плывет - всё можно тщательно разглядеть. Для них время замерзло и остановилось.
Можно снять варежки и обнимать айсберги. Скорее сердце остановится, чем глыба льда растает - ну, а вдруг?
Когда наступает зима, можно жечь огонь.
Летом огонь нужен только ночью, и то - лишь для света. А зимой руки настолько мерзнут, что даже не сразу почувствуешь, как догоревшая до самых пальцев спичка жжется. Зажигаешь спички одну за другой и бросаешь их черные трупики на снег. Красиво.
Когда наступает зима, можно гулять в одиночестве.
Все попрятались по теплым домам, а ты идешь по белым улицам. И следом - только тени облетевших деревьев. Иногда - листья, вмерзшие в остекленевший асфальт.
Когда наступает такая зима, это совершенный ад.
Это тот самый девятый круг, где вперемешку застыли во льду черного озера люди, демоны и сам дьявол. Мне жалко их до слез, и я плачу, не замечая, как кристаллы замерзших слез царапают мне щеки.

( Read more... )

В моей комнате слышен хруст, хотя, может, не хруст, а какой-то шелест. Нет, скорее, чавканье, тихое довольное чавканье маленьких челюстей. Я прислушиваюсь, пытаясь понять, откуда же оно доносится, и, идентифицировав наиболее возможный угол комнаты, начинаю отодвигать диван.
Из-за спинки дивана злобно сверкает глазами маленькая пушистая тварь, скребет коготками по паркету и топорщится иголочками тьмы.
- Ты кто? - спрашиваю.
Тварь обиженно щурится на свет и отвечает:
- Твоя бездомность.
- Хм... а что ешь? - интересуюсь я.
- Что, что... - шипит тварь и выплевывает на пол маленькую шестеренку. А потом еще одну - побольше. А потом пожеванную минутную стрелку.

Я молча возвращаюсь на кухню, пихаю мышку, чтобы загорелся монитор, и сажусь по-турецки на табуретку, наблюдая краем глаза за тварью, которая осмеливается пришуршать вслед за мной. Она забирается по ножке стола и, бесцеремонно отпихивая мои пальцы, лезет на клавиатуру.
- Что тебе? - устало спрашиваю я.
Она не отвечает и сосредоточенно выгрызает что-то в правом нижнем углу монитора.

Я беру тварь за шкирку и несу к двери.
- Сама дура! - изворачивается и огрызается тварь. - Ни места тебе, ни времени!...
- Ни хронотопа, - подвожу я итог вышесказанному и без всяких мук совести выкидываю животное за балкон, чтобы завтра вечером опять обнаружить его в самом темном углу квартиры - по чавканью или по исчезновению очередных настенных часов или будильника.

...Сидел человек на плетне на краю поля и глядел на проходящих мимо. И на проезжающих мимо глядел. И на присевших отдохнуть рядом. С интересом глядел и полезности творил. Ну, дорогу показывал. Про ближайшие деревни рассказывал. Если надо - сигареткой делился или путеводителем. Если надо - выслушивал. Истории из жизни или вопросы, на которые, подумав тщательно, отвечал. Даже, если очень просили (или если было понятно без слов, что очень надо), деньги давал. Непонятно, правда, где он их брал (постулат "Мойша, а ты деньги где берешь? - В тумбочке" не катит, ибо в поле рядом с плетнем тумбочек никаких не стояло. Но где-то же он их брал?).

Сколько его люди с собой ни звали, он уйти ни с кем не решился. Так и сидел себе, ногами болтал, по вечерам зарево над большим городом на западе рассматривал и мечтал о всяком-разном.

А потом вдруг встал и ушел в противоположную сторону.

Никто не знает, почему и куда.
Слухи только ходят.
Якобы он ушел за каким-то бродячим цирком.
Или деньги наконец кончились. Или, наоборот, нашлись, и нашедшейся суммы хватило на обеспечение себя жилплощадью несколько более комфортной, чем плетень на краю поля.
Или жизнь спокойная надоела.
А какой-то беспокойный дух на спиритическом сеансе утверждал на полном серьезе, как этот самый человек постучался в двери загробного мира, нашел там смерть и набил ей табло "за того пацана, которого она, сцуко, обидела".
Но дело не в том.

А вот был человек - и нет человека. Никто особо и не заметил, кстати. Только те, кто деньги у него занимал, заметили. И даже порядком обрадовались, что уж там говорить.

Кому-то до последнего не хотелось убегать из города, потому что как же - тут всё знакомое, и доброе, и привычное, хотя со стен домов уже обваливалась огромными пластами штукатурка, оборванные провода лежали прямо на дороге, превращая движение в одну вечную пробку, день и ночь переругивающуюся внутри себя визгливыми гудками, изредка разбавляемыми скрипом тормозов, а в парках дырявыми шатрами торчали в небо остовы деревьев, привалившихся друг к другу.
И идти пешком было не слишком приятно, потому что так недалеко уйдешь. И тем более - далеко не убежишь.
Поэтому пришлось ловить машину. Но тоже неясно - фиг поймешь, довезет ли. Вроде все едут в одном направлении. Из города.
Но весь вопрос в том, что водитель спросит - куда везти? а ты не знаешь, потому что не "куда", а "откуда". Назовешь первый попавшийся адрес, приедешь туда и будешь топтаться перед чужой дверью, усиленно выжидая, когда же машина, доставившая тебя сюда уедет, и можно будет опять выбраться на шоссе - ловить следующую. Или войдешь - и окажется, что это твой дом - убежать не получилось.
Или водитель спросит - куда везти? - а ты хлопнешь дверью и скажешь "а пофиг". Возможно, это приведет тебя на край света. А возможно - только до следующего поворота и до последних секунд жизни. Хотя даже в этом случае можно успеть улыбнуться языком пламени в горящих обломках.
Вобщем, вероятностей очень много.
Это раньше, когда все пешком ходили, имел значение перекресток. "Направо пойдешь" и т.д.
А если ловить машину, то даже одно и то же "прямо" может стать вполне себе разным. Я уж не говорю про "направо". И про "налево".
И про "обратно" не говорю. Потому что назад - это для тех, кто боится. Назад можно и пешком. Потому что туда обычно герои идут на протяжение 3х с половиной книг, а вот обратно - за пару глав справляются. Волшебные метаморфозы пространства, что и говорить.
Вобщем, чтоб многобукв не писать: обнаружив опавшие листья в большом количестве и стервятников в парке, рекомендую срочно сваливать куда подальше.
Хотя... как показал опыт, это еще полдела.
Вторая половина успеха заключается в том, чтобы куда-нибудь добраться.
Из пункта А в пункт Б. ...!